То, что сдуру родиться девочкой было моей ошибкой, я поняла уже лет в девять.
Автоматические стиральные машинки в те далёкие восьмидесятые были далеко не в каждой семье, и всякие мелочи типа своих носовых платков и воротничков с манжетами от школьной формы — все девочки обычно стирали в тазике сами: мамы и бабушки с детства приучали дочек к их женским обязанностям.
Оставшись на конец учебного года в брянской школе у бабушки после смерти деда, в помощь по хозяйству, я с энтузиазмом девятилетнего ребёнка взялась за хозяйские премудрости деревенского быта.
Конечно же, начала со стирки носовых платков — ну, не иначе, нужная и самая необходимая вещь в обиходе. Нашла большой металлический таз, служивший ранее для всех внуков импровизированной ванной, ребристую металлическую доску — прародительницу стиральной машины — и взялась за дело с видом человека, который сейчас наведёт порядок во Вселенной.
Вода в деревне — золото, это каждый знает, кто ходил за водой к колодцу и выработал статную походку и навыки жонглирования с помощью коромысла.
Не к колонке, прошу заметить, а к старому колодцу, без рычага с цепью для подъёма ведра, а исключительно с деревянным багром-крючком, что требовало хорошей сноровки, дабы не утопить ведро в колодце и не получить дома порцию новых эпитетов в свой адрес. Причём эпитеты, как правило, были образные и запоминающиеся.
Экономное расходование у деревенских в крови. Не то чтобы стирали в тазу кеды и вилки, но рациональное применение всегда находили. Вскипятив воду (да, её ещё нужно было греть — кран с тёплой водой к деревенской жизни не прилагался).
Так вот, приготовив воду, натерев предварительно хозяйственное мыло на тёрке (а что вы удивляетесь, это вам не цветики-лютики, господа отдыхающие на пленэрах), я принялась за дело. Мыло хозяйственное — ещё нужно было уметь приспособить для объёмной стирки, на которую я замахнулась.
Довольная своими прозорливыми навыками основ «женского искусства выживания», я замочила в тазу два домотканых половика, встречавших гостей у порога в летнюю кухню, и, как вишенку на торте, сгрузила на них носовые платки деда, которые мирно лежали отглаженными в шкафу.
После смерти деда всё оставалось в его комнате на своих местах, нетронутым. Бабушка изредка заходила туда. Садилась на стул у окна, где часто сидел дед, поправляла тяжёлую цепь с гирей на давно остановившихся часах, вздыхала, открывала одежный шкаф, гладила рукав пиджака деда и выходила из комнаты.
Уж и не знаю, почему я тогда решила постирать именно эти платки — теперь и не вспомню, но желание помочь бабушке было огромным — оно захватывало меня, и я прилагала всё своё детское умение, чтобы ей было не так страшно оставаться одной. Я словно своими навыками наращивала ей опору, постигая все премудрости деревенского быта.
Так вот, стирка была развёрнута: кнопки «включить» и «выключить» — это две мои руки, режим стирки — сама металлическая доска в моих неумелых руках — реальная угроза не только женскому маникюру (которого у меня, к слову, не наблюдалось), но и самим пальцам. Эдакая тёрка для вещей — почти как для морковки: при неумелом использовании гарантированы производственные травмы и лёгкое разочарование в жизни.
С носовыми платками я справилась быстро, гордая собой и увлечённая новым делом, я не заметила, как подошла бабушка. Последние годы она с трудом передвигалась по дому с помощью табуретки, опираясь на неё как на ходунки.
Радостная и открытая к хвалебным одам в мою честь, я развернулась к бабушке, держа в руках замученный мной от выжиманий носовой платок.
Не тут-то было…
На меня обрушился внезапный ликбез с расширенным пакетом осознания: родиться девочкой — уже риск, а перспектива стать женщиной — так и вовсе предприятие повышенной сложности. Про счастливое замужество, как выяснилось, можно было сразу не мечтать.
— Надяка, ну кто ж так выжимает-то, мил мой! — сказала бабушка, оценив мою авторскую методику уничтожения текстиля.
И тут я получила целую лекцию на тему стирки. Оказывается, даже в обычной стирке есть свои правила этикета! Не меньше! Настоящие женщины и хорошие хозяйки эти правила знают и соблюдают — поэтому к ним всегда очередь из женихов стоит, как в мавзолей Ленина, не меньше! И по танцулькам бегать не надо — знай себе стой и выбирай, поутру они уже все собираются у твоего крыльца, как куры для кормёжки у летней кухни.
— Тебя ж замуж никто не возьмёт, когда увидит, как ты бельё выжимаешь, моя ты красота, — продолжала бабушка, ловко управляясь с неподъёмными от намокания половиками, выжимая их и закручивая в жгут. Носовые платки, скрученные рогаликом, поверженно лежали рядом с тазом.
Я оторопела. В голове пронеслись мысли, как кавалерийский отряд с шашками наголо, и я искренне возмутилась: во-первых, я и не собираюсь стирать чьи-то сопливые платки, а во-вторых — мне плевать, женится на мне мальчик из моего класса или нет. В нашем классе вообще ни одного симпатичного мальчика нет, и это, между прочим, сильно упрощает жизненные решения.
Бабушка ахнула, замолчала, а потом скорбно изрекла:
— Мда, замучаемся мы тебя замуж выдавать с таким-то характером, не соберём калым, нет, не соберём…
Я не очень углубилась в понятие калыма и зачем его ещё нужно собрать, но вот тогда я впервые пожалела о том, что родилась девочкой. Как-то взгрустнула резко, разглядывая свои мокрые от мыла ладошки — кожа на них превратилась в гармошку, и выглядело это уже не очень перспективно с точки зрения будущего счастья.
Стоя рядом с тазом, я отрешённо слушала бабушкины стенания и инсайты о женской доле и счастливой возможности её получить, эту долю, удачно выйдя замуж. Слово «удачно» звучало особенно тревожно, будто там изначально для меня уже намечались варианты.
Бабушка, несмотря на свои физические проблемы, ловко управилась с половиками, опираясь на табурет, не забывая снабжать меня напутствиями и дополнительными прихватами из раздела домоводства.
Я же, наблюдая за ней, сидя рядом на лавке для стирки, болтая ногами и рассматривая, как скукожилась моя шкурка на пальцах, думала о жизненной несправедливости в самом её начале:
«Мальчикам-то вон как хорошо: бегай себе, в войнушку играй, из трубочки рябиной плюйся — мальчикам всё можно, им о замужестве думать не надо, и носки выжимать тоже разрешается как угодно: они ж мужчины. Им за это, может, ещё и спасибо скажут». Вспоминала я приезд старшего двоюродного брата в выходные и его умения в помощи бабушке. Хотя воды он натаскал достаточно нам на неделю — тут не поспоришь. Но стирал то он свои носки плохо, и его всё равно хвалили и блинами угощали. Логика, конечно, железная: старался — значит молодец. А я тут, видите ли, неправильно выжимаю.
— Да и вот, глянь, какие дачные девочки — как девочки: сидят вон аккуратно, секретики какие-то делают, никто по деревьям не лазит, джинсы новые не рвёт и на качелях не раскачивается, аж подол на голове — одна ты такая на всю деревню, — продолжала бабушка, гладя меня по голове. Еле затащив мокрые дерюжки на забор, мы плюхнулись рядом на лавочку у палисадника.
— Веди себя как девочка! Ты же будущая женщина! А ты намедни умудрилась подраться на речке — я тебя за коровой отправила, а ты, знай себе, и там лихо нашла, вон, пришлось молоком решать твою победу с соседским двором. А ей тоже внука на лето дают — знамо, она его с синяком вернёт, ох ты моя жаль, — бабушка поцеловала меня в макушку.
«Как будто вы у меня спрашивали: кем тебя лучше родить — женщиной или не женщиной? Выбирай. Родили без спросу девочкой, а теперь я всем вечно что-то должна! Надо было мальчика рожать. А не получилось — так и не надо на мне свои обиды сбагривать. Я, может, вообще не хочу быть женщиной — хозяюшкой и замуж!»
Скакала, набирая обороты в аргументах, моя мозговая кавалерия, размахивая шашкой.
Я обняла и поцеловала бабушку в щёчку и нырнула к ней под мышку, разглядывая её натруженные руки. Руки, которые были практическим пособием к этой лекции.
Бабушка говорила и говорила. Про путь женщины. И чем дольше она говорила, тем ожесточённее и аргументированнее сражалась моя мысленная кавалерия, не сдаваясь:
«Да уж… становиться этой женщиной… где тебя уже никто спрашивать не будет ни о чём… Сначала мамы-бабушки тебя закаляют, потому что ты должна это, это и вот это, а потом уже сама Мать-Природа говорит тебе в роддоме голосом акушерки: «А ты как хотела? Рожать — это твой женский долг» — и всё! И когда, когда ты успеваешь так задолжать?..»
Я крепче прижалась к бабушке.
— А каково быть мужчиной? — робко спросила я.
— Они свой мужской долг целых два года в армии отдают! — выпалила бабушка, словно сразу орден вручила.
«Ну да… ну да… куда нам… мы-то что… мы-то и троих родить можем, и четверых, если здоровье позволяет…» — тихо, но с достоинством продолжала наступление моя внутренняя кавалерия.
Я молча плелась за бабушкой в сторону летней кухни.
Вечерело.
Вокруг абажура засуетились мотыльки, разбуженные светом лампы — у них, похоже, тоже были свои срочные дела.
Я достала из старого буфета красные чашки в белый горошек из любимого бабушкиного сервиза, банку малинового варенья и стала раскладывать его в стеклянные розетки — аккуратно, как те самые «девочки как девочки».
Бабушка суетилась около плиты, выкладывая сырники в тарелку. Большой полосаты кот тёрся о её ноги, маневрируя между ножек табуретки, на которую она опиралась, — у него, в отличие от меня, вопросов к жизни не было.
Комната наполнилась сумерками.
Мир готовился ко сну.
Засыпая, прижимаясь к бабушке и глядя на висевший над кроватью портрет деда, я думала о том, что этот мир вообще не заточен под женщин. Он придуман для мужчин — это очевидно.
И мне в нём предстоит жить.
Причём, судя по всему, ещё и правильно выжимая бельё.
Надя Тевс. Рассказы.
Боденское озеро.
Памятник женщинам прачкам.
